В истории русской литературы мало найдется сюжетов, столь же овеянных мифами и домыслами, сколь и отношения Александра Сергеевича Пушкина с его женой. Вокруг Натальи Гончаровой сложился устойчивый образ роковой красавицы, погубившей гения.
Её называли «Царицей Серебряного века» и «Северной звездой». Но за величественным профилем и строками, пронзающими душу, скрывалась жизнь, полная боли, страсти и тайн. Анна Ахматова не просто писала о любви — она жила ею. Но кого она любила на самом деле?
Москва — город, который вечно перестраивается. Сносится старое, возводится новое, и так век за веком. Но есть одна категория мест, чья трансформация вызывает если не мистический ужас, то как минимум легкое беспокойство.
Если искать в древнерусских текстах брань «сволочь», поиск закончится ничем. Слова-оскорбления в том виде, в каком мы им пользуемся сегодня, домонгольская Русь не знала. Знала она глагол — «сволочити», сволочь, то есть стащить в одно место.
«Сволочь» изначально не человек. Это результат действия.
В Древней Руси о человеке, скончавшемся на ходу, за столом или во сне, говорили: умер «наглою смертью». Никакого осуждения в этих словах не было. Наглая смерть — значит внезапная, без болезни, без причастия, без последнего слова. Самое страшное для христианина: не успел приготовиться.
«Сутки» действительно кажутся русской диковинкой — особенно если сравнивать с английским и французским. Англичанин, которому нужно сказать «трое суток», скажет «72 hours» или «three days», рискуя быть непонятым: «day» — это и светлое время, и полный оборот Земли.
